Сегодняшняя молодежь смотрит на автомобиль иначе, чем предыдущие поколения. Для них машина – это не символ детской мечты или статусный атрибут, а прежде всего источник постоянных расходов: покупка, страховка, топливо, парковка и обслуживание. При этом большая часть времени автомобиль просто стоит без дела. Как шутят молодые, это «друг», который молчит 95% времени, но требует денег.
В ответ на это альтернативные варианты выглядят весьма привлекательно: каршеринг позволяет пользоваться машиной без долгосрочных обязательств, такси избавляет от хлопот, а общественный транспорт полностью снимает необходимость думать о поездках. Хотя в отдельных случаях это не всегда удобно, в целом такие решения оказываются проще и дешевле.
Автопроизводители, похоже, осознают изменения, но их реакция вызывает вопросы. Вместо упрощения и удешевления авто они добавляют новые функции, подписки, обновления «по воздуху» и сложные экосистемы, требующие быстрой регистрации. Машина всё больше напоминает гаджет с обязательствами, сравнимыми с ипотекой.
Парадокс в том, что индустрия предлагает подросткам технологичный продукт, хотя эти молодые люди уже «перегружены» технологиями – смартфон у них есть с детства, и еще один гаджет на колесах не кажется необходимостью.
Добавим сюда урбанистические факторы: города становятся менее дружественными к автомобилям с сокращением парковок и ростом ограничений, а поездки в центр всё чаще превращаются в стресс и потерю времени. Машина перестает быть просто средством передвижения и становится проблемой.
Однако это не означает, что автомобили исчезнут. Их роль меняется – из повседневного средства передвижения в нишевый продукт, подобно тому, как фотоаппараты уступили место смартфонам.
Главный вызов для автопрома – это не временная сложность, а изменение мышления общества. Если раньше желание купить машину формировалось индустрией, то теперь производители вынуждены догонять новую реальность, где покупка автомобиля уже не является естественным желанием.
Вопрос сегодня не в том, какими станут автомобили через десять лет, а в том, будут ли люди вообще их хотеть.